В окоп спрыгнул политрук Бельков.

– У Вертьянова из пятнадцати осталось четверо. Одного вообще раскатали в лепешку… Пошли к Жигулину.

У сержанта Жигулина, взвод которого стоял на левом фланге, из двадцати убиты были трое, шестеро тяжело ранены. Один, обожженный, умирал. Это был Федор Углов, тот самый высокий в их роте парень.

– Просит, чтоб пристрелили, командир. Тяжело ему, – сказал Жигулин. – Страшная смерть парню досталась…

– Не вздумай! Где санинструктор? Неужели ничем нельзя помочь?

– Что он сделает? Не бог ведь…

Обожженный лежал на плащ-палатке, сильно дрожа, ловил ртом воздух, лицо его, черное, без глаз, выражало такую боль, что смотреть на него было невозможно.

«Вот чего стоит победа…» – глотая спазму, подумал Вольхин.

– Два танка все же сожгли, – услышал он голос Жигулина. – Но и покуражились они над нами, как хотели. Хорошо еще, что автоматчиков у них было немного, да трусоваты оказались.

– Семь танков наши, командир, – присел Бельков к Вольхину, – да человек двадцать автоматчиков все же уложили.

«Как он может быть спокойным! – поразился Валентин. Хотя после всего, что они увидели, пережили за это время, было ли еще чему удивляться? – За это железо столько людей положили! Неужели нельзя было попроще? Подойди эти пушки хотя бы на полчаса пораньше..» – и почувствовал, как его сердце словно сдавило клещами.

– Комбайнер? Живой? – через силу улыбнувшись спросил Вольхин, увидев Беляева.

– Я-то живой, а вот земляков моих многих не стало. У Атабаева все отделение передавило. Один он остался…

Вольхин не смог посмотреть ему в глаза. Проходя по раздавленным окопам мимо мертвых, он чувствовал себя виноватым в их смерти едва ли не больше, чем немцы. Ловя взгляды живых, Вольхину казалось, что все на него смотрят с укором. «Дурацкий у меня характер! Ну что я мог сделать!» – ругал он себя, но сердце точила боль.

– Товарищ лейтенант, комбат вызывает, – подбежал к Вольхину связной.