— Кто ест они? — немец кивнул в сторону беженок, которые, сбившись в кучку, стояли у крыльца.

— Пришлые. От войны убегают.

Солдат в упор рассматривал худых, усталых женщин, их запылившуюся одежду, стоптанные, разбиты башмаки.

— Гут, — удовлетворенно бросил он. И резко, будто прозвучала автоматная очередь, спросил: — Руссише зольдат ест?

— Какие солдаты? — удивилась Алена Максимовна. — Одни мы.

— Юдэ, комиссары, большевики ест? — последовал вопрос.

— Откуда? Наша семья живет здесь, да еще одна женщина. Вон ее хата. — Жена кузнеца указала на дом Мальвины.

Немец еще раз окинул усадьбу колючим взглядом Потом мотоцикл развернулся на дорожке и выехал со двора. Фашист подъехал к своим и что-то сказал им. Коротко посовещавшись, мотоциклисты умчались дальше.

Алена Максимовна взглянула на женщин и, словно старым знакомым, сказала:

— Напугались, милые? Такая напасть…

— Мы-то ладно, — вздохнула та, что была с ребенком. — Дитя вот никак в себя не придет.

— Ничего! Не век же они у нас будут. Надо как-то пережить лихое время. Валюша, принеси молока.

Валя убежала в хату и вернулась оттуда с большой глиняной крынкой и кружкой в руках. Она налила молока, подала малышке и участливо смотрела, как та пьет, вцепившись в кружку дрожащими ручонками.

Попили молока и женщины, передавая кружку одна другой. Они уже прощались с гостеприимной хозяйкой, когда к ним подошел кузнец.

— Ну, добрело лихо и до нашего тиха, — сокрушенно покачал головой Николай Романович.

Будто в подтверждение его слов на дороге показался конный отряд фашистов.

Первым во двор въехал толстый офицер. Он осадил белого жеребца в полуметре от Вали, так, что морда коня нависла прямо над ее головой, — и ткнул резиновой плеткой в пустую крынку в руках девочки.