Он прислушивался. Слушал и я. Да, кругом стояла тишина, и только стрекот сверчков нарушал ее. Странные насекомые эти сверчки! Они, веселые и безразличные ко всему, стрекотали до самого утра. Если, бог весть по какой причине, фронт оживал, они все равно продолжали стрекотать. Бедные сверчки привыкли и к канонаде, и к лаю пулеметов. По другую сторону, на позициях русских, тоже стояла тишина, но совсем иная, кажущаяся. Будто нас и их разделяла стеклянная стена, не позволяющая нам услышать, что творится у них. А там что-то происходило.

— Дорогой Катанэ, нам обязательно нужно достать «языка». Обязательно! — Это произносилось умоляющим тоном.

— Господин майор, попытаемся еще раз. Знаете, сколько раз мы ни посылали, русские их обнаруживают. Если разрешите высказать мне свое мнение, то вот оно: я думаю, надо попробовать в другом месте. Здесь, на моем участке, они страшно бдительны, господин майор.

— Другие тоже попытаются. Но попытайся и ты еще раз. Скажи людям, что господин генерал даст месячный отпуск тому, кто доставит «языка». Понимаешь? Дивизии непременно нужен «язык». Послушай сам! Они что-то затевают…

— У меня тоже такое впечатление, господин майор.

Все до последнего солдата понимали, что русские готовятся. Было тихо. Но за этой тишиной что-то творилось, и до нас будто долетал гул далекого моря.

После ухода майора я с полной серьезностью высылал патруль, чтобы они привели «языка». С такой же серьезностью люди готовились к выходу. Это было нечто вроде игры, в которой, думали они, я ничего не понимаю.

Так проходили дни…

Не знаю, имелись ли у немецкого командования и Антонеску сведения о дате начала наступления советских войск. Я склоняюсь к тому, что мы на передовой раньше и точнее, чем они, узнали об этом.

— Э, братцы, не сегодня-завтра начнется «свадьба»!

— Точно, начнется, чего уж там!

В тоне, которым произносились эти слова, слышались и страх, и радость.