Воробьёв умнее. Ему никакие рамсы в болт не упирались, и он, воспользовавшись паузой и служебными обязанностями, сваливает из сортира, встречать таких своевременных (для нас обоих, в общем-то) гостей.

Я, естественно, как отдавший инициативу, иду вслед за ним. Глупо наводить уборку при чужих — и не вычистишься, и очередной раз убедишь соседа в том, что являешься обыкновенным засранцем.

На пороге роты стоит старлей… молодой, растерянно шарящий глазами по обстановке… на роже понимание, что что-то тут происходит не то, и вообще-то, по возможности, надо отсюда уёбывать.

(Ст. л-т Карамышлев — пиджак — за неплохие мозги и умение обращаться с компьютером взят зээншой (зам начальника штаба) — обычная бумажная крыса, которой противопоказано подходить к коллективу молодых и ебанутых на голову людей, даже имея слабую иллюзию власти над ними).

Воробьёв не играет в уставщину, а просто подходит к старлею…

— Тащ старшлеэннт, напугали, я-то думал, кого там… а это вы…

Старлей, не ощущая издёвки над своим жалким статусом, которым только что солдат прямо на его же глазах вытер жопу, увидев скалящегося Воробьёва, прямо расцвёл.

(Оно, конечно, проще всего — отдать жизнь солдат и власть над ними эдаким Воробьёвым… они вам улыбаются и делают вид, что уважают и слушаются… иллюзия правильности успокаивает настолько, что подобные офицеры бывают дико удивлены, почему такой вот Воробьёв в пьяном виде рубит им сразу в рог без разговоров, или творит над молодёжью ночью такое, что в Голливуде хрен когда выдумают… парадокс в том, что, даже получив в бубен… через неделю они опять будут полагаться на того же Воробьёва… Воробьёвы рулят…)

— Воробей, а где… — он замечает меня, — О!!.. — озабоченность вообще пропадает с лица. Передо мной молодой розовощёкий и добродушный малый, которому либо в народном ансамбле ложками стучать, либо на рекламу детского питания… мол, вона какими вырастаем… ага, но только не к солдатне и не в тюрьму.