Даю команду заменить его с тумбочки и отправить спать. Воробьёв даже бровью не ведёт, а балагур, проводивший меня в казарму, подходит к Цыренову и пихает от тумбочки, занимая его место и лезет в неё, доставая брошенный там штык-нож.

(Оружие дневального, собственно, отличающий атрибут солдата, несущего службу в данный момент. Брошенное вот так оружие, выданное под роспись — это почти что его утеря, а утеря оружия в роте — это серьёзная проблема для ротного.)

— Ну чо, не слышал? Отбой, боец…

Ещё один контрольный выстрел мне в мозг… Цыренов пытается бежать на своих гниющих ногах и на ходу раздеваться, задрочен он до безобразия, и по причине вымотанности его действия со стороны вызывают желание дать пиздюлей всем, кто его довёл до такого состояния.

Начало формирования ненависти к солдатскому беспределу. Это потом я насмотрюсь на подобных бесхребетных чучел. Многие сами виноваты в том, что с ними происходит. Мы с Воробьевым провожаем Цыренова глазами, потом я перевожу взгляд на Воробьёва и, глядя в упор на него, спрашиваю:

— Дембель по осени???

— Да.

— Не «да», а «так точно»… Воробьёв…вешайся.

Через пять минут я нахожу в сортире расстеленную газету, на которой всё приготовлено к кайфожорству… куча конопли и два котелка молока.

В моём подразделении наркоманы.

Последний гвоздь в крышку гроба Устава Вооруженных Сил Российской Федерации и лично Воробьёвской спокойной дембельской жизни.

Я не знаю, что бы было в этом сортире, так как Воробьёв был покрепче меня (гы, не богатырь я… это уж точно) и явно не трус, но тогда так распорядилась судьба, что я, пнув котелки с молоком и развернувшись в бешенстве на Воробьёва, который сразу прянул шага на два от меня — спружинился, зло оскалившись, тормознул на автомате от вопля дневального (балагура Замятина) — «Дежурный по роте, на выход!!».

Сработал курсантский стереотип «чужие в роте», я утрачиваю интерес к охуевшему Дежурному и перевожу взгляд на стену сортира (ежели её пробить, то увидел бы, кто вошёл в роту).