Прапорщик подошел к группе раненых, увидел среди них троих своих солдат, дал им закурить и попросил подождать вертолет. Потом перешел к погибшим. Солдаты все подносили и подносили тела убитых и укладывали их в длинный ряд, не успевая прикрывать. Белов медленно брел вдоль этого кошмарного ряда, вглядываясь в уцелевшие лица. Узнав своего солдата, на короткий миг останавливался, шептал его фамилию и двигался дальше.

– Алтаев... Эркенов... Салмонавичус... Гогоберидзе... Петровский... – тускло хрипел голос, а мозг фиксировал: – Один... два... три...

Прапорщик насчитал очень много и ужаснулся: от его роты остались только он, раненый Шинин, лейтенант Клюев и те, трое легко раненных. Он вернулся назад к paнeным, нашел лейтенанта и, закуривая, сел рядом с ним. Клюев уже был с автоматом и в ботинках, сидел, обхватив правой рукой левую, и тихонько раскачивался, изредка кривясь от боли.

– Лейтенант! – негромко позвал прапорщик. Тот виновато поднял глаза. – Наши пацаны почти все полегли, только трое ранены, и Шинин тяжелый, – прапорщик замолчал, затягиваясь вонючим дымом.

Лейтенант сгорбился еще больше и молчал, потом вдруг быстро заговорил:

– Леонидыч, ты прости меня... Испугался я. Тут отпуск на носу, думал, что чуть постреляют – и все. Думал, боя не будет, а оно, видишь как.

Прапорщик всматривался в лицо Клюева, бледное и сepoe то ли от боли, то ли от пережитого страха. Лейтенант продолжал, злобенеющим голосом:

– Ты, прапор, лучше молчи. Мне до старлея неделя осталась, документы уже ушли. Если промолчишь, то за этот бой да за ранение мне какой-нибудь орденок навесят. Хотя, – он попытался ухмыльнуться бескровными губами, – я скажу: «Зачем мне орден? Я согласен на медаль». Ты понял? В случае чего, у меня и на тебя компра есть. Девчонку зачем сегодня прихлопнул? To-то! Клюев уже совершенно осмелел: – «Ты ж ее вначале... а потом пристрелил и, чтобы не докопались, похоронил»...