Какой глупостью, какой ерундой я занимался там! До чего же смешна была та мышиная возня, на которую я тратил нервы, время. Как я был наивен, когда не спал всю ночь накануне парада, и мне казалось, что нет ничего в жизни страшнее, чем упасть на виду у всех на скользкий булыжник. До чего примитивны были мои переживания, когда на строевом смотре замкомандующего сделал мне замечание за прическу. Насколько пусты были мои беды, когда я в бессильной ярости лупил кулаками по стене, думая, что навсегда потерял Олюшку, смазливую девчонку, в которую был влюблен… Сколько же надо было прожить, чтобы наконец задуматься об этом?

Сидя на чемодане у самодельного шлагбаума, вдоль которого расхаживал угрюмый часовой в каске, я тупо смотрел на белый кемпинг, у входа в который носились, гремя ботинками, солдаты, складывали у мраморной лестницы вещевые мешки, бронежилеты, похожие на рыцарские доспехи, лоснящиеся от смазки пулеметы.

Где же вы, братцы, раньше-то были?

— Ну, здравствуй, что ли?

Я поднял голову. Рядом со мной стоял невысокий коренастый человек в маскхалате, кроссовках и огромных черных очках. Постриженный почти наголо, смуглый, с угадывающимися под одеждой буграми крепких мышц, он напоминал киноактера, снимающегося в вестернах.

— Степанов? Я не ошибся, ты Степанов? — спросил он.

— Да, я…

— Ну, чего сидишь, черт тебя подери! Не описался от страха?

Он наклонился ко мне и вроде бы хотел обнять. «Спасибо, товарищ Оборин, — подумал я, — что ты хоть рад моему приезду».

Я с трудом встал. Ноги затекли, будто суставы в коленях заржавели.

— Слушай, что это солдаты все бегают? — спросил я. — Чего всполошились? — Злая ирония помимо воли так и лезла из меня.

Оборин остановился и удивленно посмотрел мне в лицо, а потом глянул на скалы, нависающие над ротой.