— Когда идет драка за власть, то люди, наоборот, стараются не выпускать из рук оружия… Как я, например, — Оборин усмехнулся и погладил ствол автомата.

— С тобой тяжело спорить.

— Я знаю… А ты сгоряча не спорь, попробуй сначала разобраться. У каждого мнения — своя правда…

— Товарищ капитан! — позвал сверху Сафаров. — Бородатые уходят.

— Скатертью им дорога!

— Ты опасно рискуешь, Паша. Если потом выяснится, что твой Джамал и не думал разоружаться, тебя же где угодно разыщут, да тот же Киреев тебя…

— Хватит! — перебил Оборин. — Решение принято, и я готов отвечать за каждый свой шаг.

— Круто, ох круто берешь! И солдата зря обидел…

— Я понимаю тебя, — кивнул головой Оборин. — Ты чувствуешь в нем союзника. Он ведь тоже рвался в бой! Только вот что я тебе скажу: не надо много смелости, чтобы стрелять в безоружных людей. Другое дело — вызвать огонь на себя. Тут надо душонку в кулаке держать, чтобы ненароком не ушла куда не надо…

— Ты о чем?

— Да о том же… Сидел тут один у нас с тремя бойцами в засаде над тропой. А душманы пошли не по тропе, а над ней, по сопке, в каких-нибудь тридцати метрах от того места, где лежал наш «смельчак» в окопе. Он открыл огонь лишь тогда, когда банда ушла на безопасное для него расстояние. Чудом в роте обошлось без потерь!.. А то, что ты видел полчаса назад, всего лишь жалкая попытка реабилитировать себя… Ах, голова! Мы ведь не вышли на связь с Железко!

Оборин поспешно встал.

Я чувствовал себя скверно. Огромный, страшный день вымотал меня вконец, и мучительно хотелось одного: как-нибудь добраться до маленького кемпинга на берегу озера, рухнуть на скрипучую койку, закрыться с головой простыней и отключиться от этой бешеной круговерти событий, лиц и слов.