Но товарищ сержант не спешил. Он вбил тридцатый патрон в свой АКМовский магазин и только потом стал говорить.

— С этим Паниным служить было очень интересно, но дюже трудно. Он гонял всех без разбору! У него все носились как электровеники: и молодые, и фазаны, и дембеля. Но зато группа была самой боевой во всём батальоне. Почти что никогда мы не возвращались без трофеев. Хоть с облёта, хоть с такой войны. И погибших… Почти что не было… кроме Серёги Бабуцкого. Это его кровать была перевязана красно-чёрной полосой…

Тут дед Ермак замолчал и взял из цинка новую пачку трассирующих патронов. А мы молчали и продолжали снаряжать свои магазины и ленты…

Да… Эта опустевшая солдатская кровать, перехваченная наискосок траурной красно-чёрной полосой нам была знакома. Как и большая фотография бравого парня в тельняшке и десантном берете… Это его глаза спокойно и уверенно смотрели на нас из-за стекла в чёрной рамочке. А потом… Когда в первую роту прибыло очередное молодое пополнение и на бойцов не стало хватать имеющихся мест… С кровати покойного убрали чёрно-красную перевязь… И эту фотографию… Когда-то прислонённую к туго взбитой солдатской подушке…

«И всё! — подумалось мне. — Больше об этом человеке не напоминает ничего… Разве что в памяти его сослуживцев… Да и то… Не у всех!.. Но в родительском доме — это уж обязательно… Там о погибшем будут помнить всегда!.. Покуда будут живы отец и мать, братья и сёстры».

Пока я думал о возвышенном и вечном, мои огрубевшие пальцы закончили снаряжать уже четвёртую ленту на сто патронов. Но это был ещё не предел… Далеко не предел… Я взялся было за пятую, чтобы довести общее количество снаряжённых патронами лент до половины своего носимого боекомплекта. Но затем, загнав в пустые гнёзда с десяток чуть маслянистых патронов, я передумал… И решил отдохнуть.