Андрей высвободил руку: «Извини, Лиля», догнав парня, сжал ему локоть:

— Обожди. Ты куда идешь?

— А тебе какое дело? Ну, на танцы. — В темноте белело лицо с черными усиками, на белой рубашке черный галстук-бабочка.

— Слушай ты, остряк. Если бы не они, не ходить бы тебе на танцы, вообще не ходить по земле.

— Ты что, чумной? — Долговязый сплюнул. — Лекции вздумал читать? Так мне недосуг, как-нибудь в другой раз.

— Здесь зарыто сто пятьдесят человек. Неподалеку была передовая, немцы стояли в Дюдькове, наши сражались насмерть. Над чем глумишься?

— Лежали и еще полежат, а мне законный твистик кинуть пора!

Пощечина была оглушительной. Парень покачнулся, сунул руку в карман:

— Ну, гад, это тебе так не сойдет! — и оглянулся на спутников, ища поддержки. Но те отошли.

Кто-то проговорил:

— Да ладно вам, замнем для ясности. Пошли, Витек!

Витек брызгал слюной, грозил кулаком:

— Еще повстречаемся, гад! Я тебя запомню!

— Иди, иди, — сказал Андрей. — Ты запомни, что я тебе говорил. И оплеуху запомни.

Бледная, перепуганная Лиля вцепилась в рукав, потащила:

— Пойдем отсюда. Он же с ножом!

— Я самбист, — сказал Андрей. — Но жалею, что замарал руки. А как их, таких, пронять, скажи? Откуда они берутся, такие?

— Я не знаю, — сказала Лиля. — Горячиться все-таки не следует. Достаточно слов…

— Не всегда достаточно, вот в чем беда.

Лиля отдышалась, улыбнулась:

— Ты, оказывается, способен на весьма решительные шаги. Ну и Андрюшенька!

На шоссе, пересекающем Звенигород, с шелестом обдувая вихрями, мельтешили «Волги», по деревянному мосту над Москвой-рекой ковылял грузовик с зажженными фарами, в их лучах вода курилась. В окраинных домишках горели огни. Месяц сопровождал от леса, стремительно поднимаясь и так же стремительно опускаясь к горизонту — сперва белый, затем желтый, затем багровый, над лесной кромкой он пылал костром в темноте, — и провалялся в эту темень, в дебри. Андрей посмотрел на светящиеся стрелки часов: было десять.