Однажды, выйдя их дому и завернув за угол, она увидела, как два своих, литовских солдата остервенело избивают еврейского парня.

Он падал. Они его лягали, тащили за волосы, чтобы поднялся, и снова били. Наконец окровавленного, едва стоящего на ногах куда-то погнали.

Ошеломленная увиденным, придя на работу, не выдержала: когда в каморке переодевалась, рассказала об этом Марите и Текле. Но оказалось, что они и сами видели, как задерживают еврейских мужчин и куда-то уводят. Марите хмыкнула:

— Ничего страшного. Не вечно же им быть врачами и адвокатами. Пусть попробуют вкус черной работы.

— Не на работу их ведут, — вздохнула Текле. — В тюрьму.

— В тюрьму?! За что? — Гражина не могла, не хотела верить.

Текле не ответила. Молча теребила край платка, словно перебирая четки.

Наконец заговорила:

— Недолго их там держат. Моему Степонасу его земляк, который пошел служить немцам, рассказал, что недолго. Только пока соберут побольше.

— Зачем… побольше?

Текле, видно, не расслышала вопроса.

— Ночью их пригоняют в наш лес. А там — расстреливают.

— Откуда вы знаете? — опешила Марите.

— Мимо наших окон гонят. Мы же, считай, почти у самого леса живем.

Гражина все равно не могла поверить.

— Но вы же не видели, как их… то, что вы говорите.

— Не видела… Когда в первый раз гнали, удивилась — зачем ночью в лес? Мой Степонас тоже не понял. Но потом, услышав множество странных щелчков, сам сказал, что там, похоже, стреляют. Вышел на крыльцо, прислушался. Вернулся чернее тучи. «Видно, евреев там расстреливают».

Текле перекрестилась.

— Вечный покой даруй им, хоть некрещеным, Господи.

Гражина тоже хотела перекреститься, но рука словно окаменела.

— Дети просыпаются, — вдруг сказала Марите и вышла.

А Текле тихо продолжила:

— Все равно я не поверила, что их на самом деле… Стояла у окна и ждала — может, все-таки поведут обратно. Но обратно, и уже на грузовиках, проехали только солдаты. Веселые, наверно пьяные, громко гоготали.