Хомутов поднялся (он еще не совсем пришел в себя), взял автомат и прислушался: выстрелов не было, но это ещё ничего не значило. Он вынул из планшета радиста все бумаги, добавил к ним те, что лежали на столе, и положил все это на предпечье: одним движением можно было столкнуть документы на груду жарко тлеющих углей. Только после этого Хомутов осторожно выглянул на улицу и увидел, что бойцы выскакивают из своей избы и по двое разбегаются в разные стороны. “Понятно… — с горечью подумал Хомутов, — занимают круговую оборону. Давыдов, конечно, скомандовал… Им не до меня, и плевать они хотели на командира и его приказы… Сам же командир — один! — попался немцам и едва не погубил всех… Стало быть, немцев было только трое? Может быть… А если бы тридцать или хотя бы десять, что тогда?..”
К дверям подошел Вася Кунгуров, спросил: “Вы не ранены, товарищ лейтенант?” — и, ничего более не сказав, направился к рации, а оттуда — к печке. Отобрал из кучи бумаги шифры и таблицы, вложил в планшет, переобулся и уселся на лавку, поставив зеленый ящик рации у левой ноги. Хомутов понимал, что обязан Кунгурову больше чем жизнью (это Вася метнул нож в немца), и знал, что никак не ответит даже на злую насмешку. Но Кунгуров поглядывал на лейтенанта без всякой насмешки или, тем более, презрения, а скорее сочувственно. И молчал… Вернувшийся вскоре Давыдов вообще никак не упомянул — даже взглядом — о случившемся, а доложил, что круговая оборона занята, высланы три поисковые пары.