Звонок под его пальцем сыграл «боевую тревогу». Дверь открыла Ксения — чужая, стройная, шемяще красивая. Она не охнула, не отступила назад, не пришла в смятение… Да что там в смятение… Разве что удивилась и в веселом изумлении закружила Дмитрия в прихожей.

— Ну-ка повернись, покажись!.. Убиться можно. До чего хорош!.. Идет тебе черный цвет!.. Идет… И ленточки с якорями — с ума сойти… Ну раздевайся! Сейчас Юра придет. Вместе поужинаем.

Все гордые слова и скорбные монологи, выстраданные под стук вагонных колес, рассеялись сами собой, и Дмитрий, покорно поплелся в ванную мыть руки.

— Кто он такой, этот твой Юра? — спросил Голицын, тщась изо всех сил придать голосу ледяное презрение.

— Луноход по телевизору видел? — Ксения таинственно понизила голос: — Вот он один из тех, кто им управлял… Только я тебе этого не говорила!

Голицын ошеломленно молчал, не зная, верить или не верить, не зная, что сказать, о чем спросить… Но тут пришел муж. Без звонка в дверь. Скрежет его ключа больно отозвался в сердце или выше, а может, чуть в стороне… У Димы всегда была тройка по анатомии…

— У нас гости. — Вышла навстречу Ксения. — Мой школьный товарищ — Дима Голицын.

Дима поправил «гюйс» и протянул каменную руку немолодому уже крепышу в чудовищно затертой летной кожанке. Ветхость куртки подчеркивали свежайшая сорочка при отменном галстуке и белоснежные манжеты. Что это за куртка — прихоть ученого чудака, вызов моде или дань прошлому, Голицын так и не разгадал, хотя странный наряд так и ударил в глаза; Дмитрий сверлил взглядом человека, который отнял у него Ксению. Крепыш не относился к разряду красавцев и был старше Голицына, как, впрочем, и Ксении, лет на десять.