Дмитрий не без довольства отметил и мешки под глазами, и сединки в висках: «Старик… Не могла помоложе найти». Но едва «старик» начал рассказывать с шутками-прибаутками о новом запуске, как в ту же минуту превратился в озорного, смешливого парня — энергичного, резкого, почти стремительного. Он рассказывал о том, о чем простые смертные узнают по радио лишь наутро. Рассказывал без пижонства, без многозначительных недомолвок — просто, обстоятельно, с радостной обреченностью человека, влюбленного в свою работу: другой нет и не будет. Одна на всю жизнь — жестокая, изматывающая и прекрасная… Точно такими же глазами смотрел крепыш на Ксению. И та отвечала ему короткими счастливыми взглядами.

Дмитрий старался не замечать этих переглядок. Ему удалось рассмотреть, что под белыми манжетами, далеко вылезшими из рукавов кожанки, скрываются фиолетовые рубцы, какие бывают на коже после сильных ожогов… Скрытое величие этого человека с каждой минутой становилось все ощутимей.

Когда настал черед гостя поведать о морской жизни, Голицын стушевался вовсе. Ну не о шумотеке же рассказывать? Самым ярким переживанием последних недель службы была суета вокруг «дембельского костюмчика» — тайные визиты в ателье, где в будущие «клеша» вшивались запретные клинья, переговоры со шляпным мастером насчет фирменной бескозырки, выпиливание из мыльниц славянских литер СФ — северный флот, и прочие пижонские хлопоты.

Он покидал дом Ксении с мерзейшим чувством собственного ничтожества. Надо же — просидеть год в теплом кабинете, а потом корчить из себя моремана, героя-подводника.

Вспомнилось вдруг, как прятал перешитую форму и несезонный бушлат на вокзале в ячейке автоматической камеры хранения, как таил заветный шифр, как торопливо переодевался в вагонном туалете, как ловил в метро взгляды девчонок…

Через три тягомотных дня, заполненных шатанием по кафе и неотступными вопросами «Кем быть? Где работать?», Голицын отыскал в бушлате бумажку с адресом мичманской школы и купил билет до Мурманска.