В этот час вся эта публика была там, на площади. Две сестры Карамалли ходили из магазина в магазин или разглядывали витрины. Фотограф Паскуале Лачерба сидел в кругу своих соотечественников и о чем-то разглагольствовал, размахивая руками, точно заводная кукла. За столиками кафе сидели четыре-пять гарнизонных проституток, тоже итальянки. Сидели, заложив ногу на ногу, выставив напоказ свои прелести, как будто в этом еще была нужда, курили, смеялись и пили из высоких стаканов узо с водой. Ярко накрашенные, с вытравленными перекисью волосами, они походили на дешевых кукол из соломы.

Среди них обычно сидел и капитан Альдо Пульизи. Завидев Катерину Париотис, он приподнимался и слегка кланялся в ее сторону, но она ускоряла шаг, чуть не бежала, чтобы укрыться от взглядов этих людей, от взглядов, которые она ощущала на себе физически, — ей казалось, ее раздевают, осмеивают.

— Красотка учительница, — говорил кто-нибудь из офицеров.

Какое-то время они молча провожали ее загоревшимися глазами, следили за каждым движением ее проворной фигурки в розовом ситцевом платье. Освещенная ярким солнцем, она летела стрелой и исчезала в эвкалиптовой аллее.

— Запретная зона, — комментировал другой.

Альдо Пульизи протестовал.

— Нет, нет, — спешил заверить он, — ручаюсь, она хорошая девушка.

Офицеры принимались хохотать. Вставляли свое словцо и девицы; не потому, что было задето их самолюбие, а просто так, из желания позубоскалить.

— Вы только его послушайте… А мы, что, не хорошие девушки? — возмущались они, тараща густо подведенные глаза.

Спору нет, они тоже были хорошими девушками, несли свою службу. Каждое утро спозаранку садились на грузовик и весь день мотались по горам по долам, обслуживая воинские части. Домой возвращались только к вечеру, расходились по комнатам виллы измученные, с ломотой в костях. Лежали и смотрели через распахнутые окна на испещренное звездами небо, пока наконец не забывались тяжелым сном. Но долгожданный отдых длился недолго. На лестнице раздавался голос синьоры Нины: