— Принимаю пари, — отозвался розовощекий танкист.

— На тысячу марок!

— Идет!

В это время заскрипело крыльцо под чьими-то тяжелыми шагами и со двора раздался пронзительный крик.

Свойский узнал голос Ксюши:

— Дедушка, вернись. Не надо, дедушка!

Майор, невольно морщась, опустил пистолет:

— В такой обстановке я действительно могу лишиться тысячи марок.

За дверью раздались шаги, голоса, упало что-то тяжелое.

— Шульц, что там у тебя, скотина?.. — закричал майор, вскакивая.

Дверь распахнулась — в комнату шагнул Ложкин, повел стволом автомата.

— Руки вверх! Ни одного движения.

Вилли и танкист с маленькой головкой медленно подняли руки; розоволицый выхватил пистолет. Ложкин выстрелил в него, а на долю секунды позже из сеней щелкнул второй выстрел, и майор, вскинувший «вальтер», рухнул к ногам Свойского. В окне показался кузнец и осторожно закрыл его.

Свойский нагнулся, поднял пистолет убитого майора и сказал:

— А я вас так ждал, ребята! Ух, и надоела мне вся эта компания!

Он сел на стул, чтобы не упасть от охватившей его вдруг слабости. Все свои силы, волю он собрал, сжал в комок, чтобы достойно встретить смерть, и сейчас наступила реакция. Он смотрел, будто сквозь туман, как его товарищи обыскивали пленных, перебрасывались короткими фразами. На кровати захрипел и затих бульдог.

— Отдал концы, — сказал Свойский. — Жалко, а мог быть хорошей собакой.

— Киря! — Над ним стоял Иванов и тряс за плечо. — Киря, идем, бери меня за шею!

— Подъем! А Колька чистый эсэсовец.

Ложкин торопливо просматривал солдатскую книжку убитого танкиста. В комнату, рванув дверь, заглянул хозяин. Тяжело дыша, он зашептал:

— Идут, двое. Как же теперь?

— Успокойтесь! Иван, музыку! — Ложкин, поправив пилотку, вышел в сени и стал в дверях, выходящих на крыльцо.

Опять полилась нежная, щемящая сердце мелодия. Один из патрульных, проходя мимо, взглянув на нового часового, спросил: