Женщина с воплем падает. Изо рта ее хлещет кровь. Умирает она долго. Приблизиться к ней мы опасаемся — у нее в рукаве может быть пистолет на резинке. Нагнешься над ней, чтобы утереть кровь с губ, дать глоток водки, а она вскинет руку и всадит в тебя пулю. Такое мы видели не раз. Восточный фронт не похож на все остальные. Здесь продолжают убивать даже в смерти.

Малыш задумчиво откусывает кусок бараньей колбасы и запивает ее сливовицей. Порта впивается зубами в козий сыр, который нашел в этом лагере. Я жую кусок русского армейского хлеба, макая его время от времени в большую банку сардин в масле. Старик ест огурец. Мы не бесчувственные животные, мы просто голодны, поэтому набрасываемся на оставшиеся припасы русских танкистов. Не помню, когда видел последний раз сардины в масле. Я люблю их — а русский армейский хлеб самый лучший на свете. Женщина-капитан корчится в агонии.

— Прикончить ее? — спрашивает Малыш и достает наган из большой желтой кобуры, которую носит на бедре совершенно в комиссарском стиле.

— Не вздумай, — рычит Старик, — а то будешь отвечать за убийство пленной!

— Боль приходит приступами, — объясняет Малыш. — И она все равно умирает! Я видеть не могу, как мучается хорошенькая женщина вроде нее. Старик, разреши мне отправить ее в ад, чтобы нам можно было уйти!

— Действуй, — кричим мы все, — пусти ей пулю в затылок!

Старик проворно отскакивает назад. На нас злобно смотрит дуло автомата.

— Я убью того, кто убьет ее. Малыш, убери пистолет!

— Тебе бы монашками командовать, — ворчит Малыш и раздраженно сует наган в желтую кобуру.