— Порядок? — спрашивает Порта, медленно ведя нашу машину. Танк, накренясь вперед, ухает в глубокую снарядную воронку. Нос застревает в мягкой земле.

Порта быстро включает заднюю скорость, но гусеницы буксуют. Пытается раскачать танк и выехать, но мы завязли. У Малыша на лице длинная царапина от угла ящика с боеприпасами. Держа в руках снаряд, он повалился вперед на Хайде, зажатого между приемником и пулеметом радиста. Хайде кричит, что у него оторвана рука. Потом оказывается, что он сломал палец. Досадно, что это не рана. Сломанного пальца недостаточно, чтобы несколько дней не участвовать в боевых действиях.

У Старика застряла рука под показателем давления масла. Я перелетел через Порту, рычаг переключения скоростей уперся мне в пах. Я схожу с ума от боли, но в госпиталь меня не отправят.

У Барселоны уходит почти пятнадцать минут на то, чтобы вытащить нас. Обер-лейтенант Мозер громко бранится. Он уверен, что мы это сделали нарочно.

— Еще одна такая выходка, и все пойдут под трибунал! — ярится он.

— Мать, должно быть, злилась, когда рожала его, — презрительно бормочет Порта. — Орет так, будто хочет изрыгнуть легкие!

Мы занимаем позицию возле сгоревшего госпиталя. Никто толком не знает, что происходит. Двадцать два танка роты вытянулись в длинный ряд. Пушки выжидающе и угрожающе смотрят вперед. Мы слышим, как восьмая рота занимает позицию на другом берегу реки. Остальные роты батальона стоят наготове возле сахарного завода.

Наступает утро с густым туманом» Это самое худшее в расположении вблизи от воды. Утром и ночью ты окутан непроглядной пеленой. Пушки молчат. Слышны только пулеметные очереди на другом берегу. Никто не имеет понятия, где пехота. Мы даже не знаем, прорвалась ли она через позиции противника. Нас охватывает пугающее ощущение, что мы совершенно одни на громадных просторах России. Туман постепенно расходится, становится светлее. Дома и деревья видны темными силуэтами.