А лайнер — он всегда круизный. Отдыхать не спеша, поплевывая за борт и соблазняя скучающих туристочек.

А в поезде одновременное ощущение и путешествия, и отдыха, и предстоящих дел.

А какие у меня дела сегодня?

Да, собственно говоря, никаких особенных. Через пятнадцать минут поезд прибывает на Ладожский вокзал Города-на-Неве.

Жаль, что не на Московский. Я Московский вокзал больше люблю. Он такой… Питерский он такой. Московский — питерский… А Ладожский — он московский. Смешно, правда?

На Московском как? Идешь через длинный зал, подмигиваешь бюсту Петра, потом выходишь на площадь Восстания. Как правило, там кладут асфальт. Или на ней самой или на Лиговском проспекте.

Кстати, не могу я в Питере говорить так, как говорят все — Лиговка, Грибанал, Васька…

Слишком я… Люблю? Уважаю? Застываю в почтении — вот! — перед Питером. Лиговский, канал Грибоедова, Васильевский…

Питер не любит панибратства.

Поэтому он всегда меня встречает солнцем. Вот поди ж ты! Утром проснулся в Тихвине. Сумрачно. Низкие осенние тучи над дикими лесами Заладожья. А вот Волховстрой проехали — солнце стало раздвигать лучами хмарь неба.

Удивительно, но я не видел знаменитых питерских дождей. Только солнце, солнце, солнце!

Мимо меня потянулись к выходу пассажиры вагона.

А мне спешить некуда. Я своим рюкзаком поубиваю тут всех нафиг. Он у меня большой. На сто двадцать литров. В высоту это… Ну… Майклу Джордану по пояс будет. А мне по грудь.

Приехали, кажется?

Поезд замедляет ход…

Затягиваю шнурки на берцах…

Застегиваю молнию на штормовке…

Последняя пассажирка — двадцатилетняя девочка, косившая на меня своими оленьими глазами весь вчерашний вечер, когда я мимо нее ходил курить — презрительно вильнула круглой попкой, когда прошла к выходу. И нарочно — ну конечно же, нарочно! — задела меня своей спортивной сумкой.