— Эшелоны? — изумился Ковшов. — Да ведь сегодня ночью они ушли.

— Должны были уйти, но не ушли, — жестко сказал моряк.

— Как же так? — взволновался Ковшов. — Не знал я… Не верить вам не могу, а поверить — трудно.

Подошла группа раненых. Среди них Ковшов заметил еще одного знакомца — Вадима Колесова. У него тяжелое ранение челюсти.

— Вы, Колесов, тоже ушли?

— Все уходят, кто может, товарищ военврач. Я местный житель. Мать умоляла: «Оставайся, куда пойдешь перекошенный». А я у фрица жить не согласный…

— Как рана? — спросил Ковшов, взглянув на покрасневшую повязку.

— Худо. Кровоточит, очень больно…

— А что в городе? Эшелоны стоят?

— Когда уходил, эшелоны были на станции.

Ковшов тяжело вздохнул, задумался. Его невеселые думы прервал командир:

— Товарищ военврач, за вами пришли.

Ковшов увидел врача, у которого в качестве консультанта не раз бывал на операциях. Тот улыбнулся и устало вздохнул.

— Все-таки перехватили! Успел. — И крепко стиснул руку Ковшову.

— Так это вы меня задержали?

— Да. Вас просят возвратиться в город.

— Зачем?

— А этого и я не знаю. Вам скажут.

Козырнув всем, они скорым шагом пошли по дороге, которую Ковшов недавно проехал в автобусе. Навстречу им попадались все новые группы людей. Шли раненые, поддерживая друг друга, шли старики, дети, женщины. Само горе шло по этой дороге. Многие сидели на обочине, на жесткой выгоревшей траве, припудренной пылью. Сидели, не имея сил двинуться вперед и страшась возвращаться обратно.

3

Николай Николаевич пытливо глядел на Ковшова глубоко запавшими глазами. Перед ним стоял рослый, широколицый человек. И хотя его рассматривали молча и долго, он держался спокойно, а потом усмехнулся: «Смотрите, мол, разглядывайте — мне не жалко». Стоял невозмутимо, даже с ноги на ногу не переступил.