Было совсем светло. Только теперь заметил Ковшов, что здесь скопилась значительная группа раненых. Одни сидели, другие лежали. Все угрюмо молчали, недружелюбно рассматривая Ковшова. Он чувствовал эти взгляды даже спиной.

— Что произошло, лейтенант? — спросил Ковшов.

— Послушайте, что рассказывают раненые.

Ковшов посмотрел на отдыхавших. Заметил знакомое лицо. Где видел он этого солдата? Припомнил, что месяца два назад в одном из госпиталей он консультировал операцию — у солдата осколком мины было раздроблено плечо. Спросил:

— Как левая рука после операции?

Солдат посмотрел на левый рукав, плотно обтянувший повязку, безнадежно махнул правой:

— До руки ли, товарищ военврач, когда и голову скоро потеряю…

— Зачем же паниковать? Все будет хорошо!..

Раненые зашевелились. Лежавшие поднялись с земли.

— Хорошо? Кому хорошо? Может быть, тем, кого бросили на станции? — зло спросил боец в тельняшке, видимо, морячок.

— Ему, конечно, будет хорошо!

— Он здоров, как вол… И пешком до гор доберется. А костыльникам как? — небритый солдат оперся на костыль и встал. — Как же, товарищ военврач, мне от фашиста уходить? На карачках ползти?

— Далеко ты уползешь? Много ли прошел, а уж язык на плече! — ответил небритому солдату другой, с правой рукой на перевязи.

Лейтенант не вмешивался в разговор, он хмуро смотрел на Ковшова и тоже, как видно, осуждал его.

— Я-то еще ползу. А носилочные с вокзала куда ползти будут? В яму?!

— Товарищи, не пойму вас, — мягко сказал Ковшов. — Какие носилочные? Куда ползти? Объясните толком.

Лейтенант подошел ближе к Ковшову:

— Раненые рассказывают, что в городе на станции стоят два эшелона с больными и тяжелоранеными. Эти тоже были в эшелонах, но после ночного налета бомбардировщиков выбрались из вагонов и дотащились сюда. В вагонах большинство — носилочные больные, совершенно беспомощные. Очевидно, враг уже отрезал дорогу, пути эшелонам нет.