Один из летчиков в голубом комбинезоне, чисто выстиранном и выглаженном, элегантном, по сравнению с мешковатой формой пехоты, находился в десантном салоне. Улыбаясь, поглядывал в сторону напряженных солдат. Лениво вертел в руках кубик Рубика. Выстраивал грани снисходительно, почти не глядя, без интереса. Изредка посматривал в иллюминатор. Похоже, он не воспринимал всерьез ни эту операцию, ни эту афганскую войну.
Шульгину давно казалось, что многие летчики относятся ко всему происходящему на афганской земле как-то несерьезно, словно смотрят на все происходящее здесь из театрального партера. И хотя они видели смерть далеко не театральную, и тоже отправляли цинки с телами своих друзей, но и это не мешало им жить здесь обычной гражданской жизнью и даже делать в Афганистане совсем невоенный «бизнес».
И летели вместе с военными грузами, болтаясь в топливных баках, сотни бутылок «Столичной», «Русской», «Московской»… И в сравнении с той высокой ценой, которую монопольно поддерживали все летчики на своем внутреннем «водочном фронте», водка в Союзе казалась вовсе бесплатной. Отличалось отношение к этой войне у летчиков и у пехоты-матушки, хотя сам Шульгин отчетливо не понимал, чем же оно отличалось.
Он смотрел на чисто выбритого летчика, щеголяющего аккуратной модельной прической с пробором, безупречной чистоты летным комбинезоном, новенькими глянцевыми гражданскими туфлями, и думал о том, что срок службы летчиков в Афганистане вдвое короче, чем у пехоты — всего один год, да и тот чередуется многочисленными отпусками и отдыхами с реабилитациями да профилактиками.