Мы уже на знакомой улице. Последние метры бредем, еле передвигая ноги. Волосы и ресницы стали седыми от осевшей на них пыли. Чем ближе подхожу к дому, тем больше волнение. Ком в горле мешает плакать. На той же улице живет моя бабушка, я спешу увидеть ее, забегаю в дом. Она сидит в углу, прижавшись к печи, и тихо читает молитву. Я дала волю чувствам и разрыдалась. Мне стала до боли жалко эту хрупкую несчастную женщину, не так давно перенесшую смерть дочери и сына. Почти всю войну она прожила в подвале своего дома. Потеря детей вызвала у нее неизлечимую болезнь, а война ускорила смерть. Через две недели ее не стало.

Похороны прошли тихо и незаметно. Смерть больной бабушки никого не удивила. Люди привыкли к трагедиям. Не было ни одной семьи не пострадавшей от войны: кто-то потерял родных, кто-то лишился крова или сам пострадал физически.

Сейчас и соседи, и родственники даже не старались изображать скорбь, и мы не осуждали их за это.

Мне вспомнились первые похороны в моей жизни. Это была старушка, что прожила довольно долго и умерла скорее от старости. Тогда мне было лет семь, не больше. Плакали все соседи, и даже детвора, всегда веселая и шумная, притихла в тот день. Почти не знавшие эту старушку, мы с сестрой обсуждали это событие как что-то невероятное и страшное. Телевизор и музыку не разрешали включать около недели, выражая, таким образом, скорбь соседям.

Сравнивая эти две смерти, я поняла, насколько изменились люди, изменилась жизнь, отношение к смерти, изменилось все. Кажется, что людские сердца очерствели и уже не могут так остро чувствовать боль. Жестокая реальность натянула на наши души и разум пленку, а скорее броню, которая притупляет восприятие боли, тем более, чужой.

Последнее желание бабушки — быть похороненной рядом с детьми, не было исполнено. Ее похоронили на чужом ближайшем кладбище, дороги из города были перекрыты, и отвезти ее на родовое кладбище не смогли. Бабушка и трое ее детей, которых она пережила, захоронены в разных концах республики.