— На ледоколе служишь давно?

— Как демобилизовался… Года еще не будет, — начал было Фролов и замолчал удивленно. — Да вы откуда знаете про ледокол? Ничего я вам не сообщал.

— Догадка тут небольшая, — удовлетворенно усмехнулся Агеев. — Вот он, «Прончищев», дымит у стенки, недавно ошвартовался. А ты весь — хоть и в штатском, а свежей морской просолки. От тебя еще волной открытого моря пахнет. И потом… — он деликатно замолчал.

Да уж говорите, Сергей Никитич, говорите!

Костюмчик на тебе, извини, с виду высший сорт, а на деле — дерьмо в целлофане. Такие костюмы только за границей морякам дальнего плавания умеют сбывать. Ясно?

— Ясно вижу! — сказал восхищенно Фролов. Нет, он не мог обижаться на Агеева! — Все как по нотам прочитали. Костюмчик, верно, не наше «метро», его мне в Финляндии сосватали, когда мы там на ремонте стояли… Ну, товарищ мичман, жалко, времени больше нет, хочу по городу подрейфовать. Значит, говорите, будем встречаться?

— Значит, будем, — потряс его руку Агеев. — Идите, развлекайтесь.

Фролов хотел сказать еще что-то, но мичман уже шагал к порту.

— Сергей Никитич! — окликнул Фролов.

Агеев обернулся. Солнце, скрывавшееся за домами, светило ему в спину, ясными контурами обрисовывало высокий, устойчивый силуэт.

А вы говорите — не нужно было вам по той линии идти… С проницательностью вашей… Ну ладно, ладно, не хмурьтесь… Вас да капитана Людова — весь флот прирожденными разведчиками считал. С капитаном-то не встречаетесь больше?

После Дня Победы не встречался, — задумчиво произнес Агеев. — Думаю, скорей всего демобилизовался капитан. Часто он нам говорил: я, дескать, научный работник, лишь окончится война — засяду снова в своем институте. Книжку он по философии писал, война ему помешала. И наружность, помнишь, у него не очень боевая — щуплый, в очках, — с нежностью улыбнулся мичман.

Щуплый, щуплый, — тоже заулыбался Фролов, — а помню, рассказывали вы, как он с разведчиками в тыл к фашистам ходил, не раз и не два. Своими руками взорвал завод у Чайкина Клюва.