– Пошли.

Я молча последовал за ним. Он вывел меня на опушку леса, к большому дубу, показал на свежий холмик земли с крестом, тихо сказал:

– Погибла.

– Как?! – выдавил я из себя, не веря своим ушам.

– Снаряд. Прямое попадание.

– Когда?

– Днём.

И он рассказал, что она спала, одна, после дежурства. Прилетел шальной снаряд. Непонятно, чей. То ли немецкий, то ли наш. Прямое попадание. Погибла только она, одна. Спала, может быть, и не проснулась. Возможно, ничего не почувствовала. От места палатки осталась одна большая воронка от снаряда. Всё, что могли собрать после разрыва снаряда, тут, под крестом.

Я, наверное, долго стоял в оцепенении, потом хрипло, еле слышно выдавил Лёве:

– Иди.

И он молча протянул мне фляжку и молча же ушёл. Потом я уже сообразил, что он ушёл, не сказав своих обычных слов «ни себе, ни людям». Я остался один на один со свежим холмиком земли. Я не раз видел прямое попадание и знаю, что остаётся от человека после прямого попадания. Налил из фляжки в кружку, поставил на холмик и рядом опустился на землю. Посидел молча. Ночь опустилась на землю, и было необыкновенно тихо. Как будто не было войны. Я ничего не чувствовал, кроме огня, который клокотал внутри меня. Ни тела, ни мыслей. Ничего. Только клокочущий огонь. Огонь съедал меня. Я выпил из кружки спирта. Потом налил и снова выпил. После второй кружки вроде огонь немного поутих. Стало не так больно. Ещё посидел молча. Потом налил и выпил в третий раз. И тут мне захотелось плакать. Но слёз у меня не было. Ни капли. И оттого, что я не мог плакать, мне опять стало горько и тяжело. Сколько времени так бездумно просидел – не знаю. Может быть, очень долго. А может быть, всего несколько мгновений. Когда наконец очнулся, машинально взял автомат и разыскал в темноте воронку на том месте, где стояла её палатка. Воронка была похожа на окоп. Лёг, как мне казалось, на то место, где лежала её постель. Голову положил на приклад автомата.