Сначала смотрел на чёрное небо, где ничего не было видно. Ни звёзд, ни луны. Потом закрыл глаза. Пахло сырой землёй, водой и тротилом. Пахло войной. Я чувствовал, как по стенкам воронки-окопа каплями стекала влага и собиралась на дне, в неровных углублениях. Я знал, что её разорванное на клочки тело и раздробленная в мелкий порошок её душа где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. Мне хотелось, чтобы её тело и душа вернулись ко мне, сюда, на это место, где мы с ней виделись и расстались утром. Ждал, чтобы вернулись ко мне, к мёртвому или живому. Это всё равно. Это никакого значения не имело. Я чувствовал, что мы рядом, мы близки. Мы очень близки. Но что-то всё не давало нам воссоединиться, прикоснуться друг к другу. Тогда я не понимал, что мы уже находились в разных мирах. И не могли воссоединиться. Никак не могли. Мне надо было перейти в её мир. И тогда бы всё стало просто прекрасно. Так в томительном ожидании воссоединения я впал в забытьё. И очнулся только утром, когда сырой туманный рассвет кое-как дополз до земли, до меня, до моей воронки-окопа.

Война продолжалась. И теперь, очнувшись, придя в себя, я понял, что должен пойти и догнать её в потустороннем мире, куда она ушла преждевременно и без меня. И я лез в самое пекло, в самую жуткую жуть войны, чтобы меня поскорее убило. Но удивительное дело: меня не убивало. Я стал почти героем. На меня посыпались боевые награды. Особо ценились на фронте медаль «За отвагу» и солдатский орден Славы. Я их тоже получил. Но полным героем я так и не стал. Тут и война подошла к концу. И меня не успели убить, как она закончилась. Правда, перед самым концом войны меня ранило. Нет, не убило, как я хотел, а только ранило. Перебило осколком нос. Рваный след остался. В левое плечо ранило. В левой руке сухожилия перебило. Победу встретил в Москве, в тыловом госпитале. Выжил, инвалидом третьей группы стал.

Вернулся домой, в Ханты-Мансийск. Участок дали, дом построил. Потом женился. На хорошей, доброй женщине. Она мне двух сыновей родила. Потом она умерла.