Между тем весть о том, что новенькая в батальоне, мгновенно облетела все роты и взводы. На фронте, в обрыдлой окопной жизни – в холоде и голоде, в грязи и дерьме – это большое событие, это что-то интересное, необычное. Что-то из далёкой мирной жизни. В те дни первым пред новенькой предстал, конечно, Лева Левенко, старшина роты связи, мой приятель. Невысокого роста, худощавый, совсем неприметный хохол из Керчи. Внешней отличительной чертой были у него разве что только огромные, как у матёрого таракана, усищи да огромный нос на землистом, окопного цвета, лице. Был похож не столько на рослого украинца со шматом сала в руке, сколько на бедного турка из какой-нибудь сельской глубинки. Но малый разухабистый, бесшабашный весельчак, непревзойдённый врун и болтун и тому прочее. Был не дурак выпить, хорошо закусить и, конечно, приударить за женщинами. Он придумывал всякие байки, писал стихи, сносно играл почти на всех музыкальных инструментах. Этакий рубаха-парень. Сам же сочинял к своим стихам музыку и сам же пел их обычно под гитару. Словом, был первым сердцеедом среди солдат. Не мог пропустить ни одной юбки. Любил он прекрасный пол, но и женщины не обделяли его своим вниманием. Пожалуй, чуть ли не вся женская половина роты прошла через него. Да что роты, может, и батальона. Теперь, по прошествии лет, я понял, почему его любили женщины. Он жил одним днём. Точнее, одним мгновением, и никогда не задумывался и не заглядывал в завтрашний день, в будущее. И этим был счастлив. Наверное, правильно делал. Так и надо жить на войне. И на сей раз проворный Лёва с гитарой первым подкатился к новенькой. И, ничего не успев ещё сочинить для нежных ушек Екатерины Великой, из своего репертуара вытащил старую свою песенку про Катюшу, легендарный гвардейский миномет. Будто бы министр пропаганды третьего рейха Риббентроп пришёл на фронт поговорить с Катюшей, с нашим миномётом. И Лёва лихо ударил по струнам, запустил свою песенку: