Комбат с высоты своего огромного роста опустил на неё свои тёплые, по-отечески совсем нестрогие глаза, снял очки, протёр их, и только затем протянул ей документы и сказал: «Верно, на хорошего солдата нет пули».

Затем снял очки, протёр их, снова водрузил их на переносицу, словно ещё раз хотел её как следует разглядеть, и после паузы сказал ей: «Однако всё же сами берегите себя».

И приказал мне отвести её к телефонисткам, к Клаве. По пути выяснилось, что мы с ней земляки. Она с Приполярного Урала, с реки Ляпин. И, возможно, даже на одном пароходе плыли по Иртышу до знаменитых Черёмушек под Омском, где с первых дней войны начали формироваться маршевые роты и дивизии для отправки на фронт. Конечно, мы вспомнили дом, свою малую родину, свои деревни и городки. И я почувствовал, как между нами протянулась ниточка, которая незримо связывает двух человек на основе симпатии и доверительных отношений.

Так началась служба Екатерины Великой в нашем батальоне. Она ни с кем из девушек не дружила. Со всеми держалась одинаково ровно. Может быть, только чуть ближе, чем к другим, была к Клаве. И та как-то спросила про первый день, про её явление в батальон, почему, мол, не спряталась от огня противника. И она призналась Клаве: «Я большая трусиха». – «Так почему же не залегла в окоп?» – «От страха». – «Тем более надо было падать в окоп».

Екатерина Великая помолчала немного, потом сказала: «Наверное, побоялась помять форму. Я ведь с тыла прибыла, вся наглаженная, наутюженная…»

«Стала бы я жалеть форму!» – усмехнулась Клава.

Скуповатый на похвалу капитан Красильников оценил её работу одной фразой: «Если нужно будет, установит связь с самим господом Богом…»