— Чего бы я ни отдала за сигарету… а уж за чашку кофе…

— О, боже, кофе, — с тоской сказал Игер. — Даже чашка худшего кофе, который я когда-либо пил, из самой сальной посудины в самом вшивом маленьком городке, в котором я только был — а я прошел через такое их множество… господи, как бы это было сейчас хорошо.

— Если бы у нас был кофе по распределению, мы обязаны были бы поделиться им с солдатами на фронте и с родителями, у которых есть дети младше одного года. Вряд ли кто-нибудь нуждается в нем сильнее, — сказала Барбара.

Как ни была она измотана, она по-прежнему говорила четко и ясно, чем всегда восхищался Сэм: до войны она окончила университет Беркли по специальности средневековая английская литература. Тот английский, который Сэм слышал на танцплощадках, нельзя было даже сравнивать с ее речью.

Джонатан стал извиваться, крутиться и наконец заплакал. Он начал издавать различные звуки, демонстрирующие усиленную работу мысли. Сэм опознал некоторые из них.

— Он голоден, дорогая.

— По расписанию еще не время его кормить, — ответила Барбара. — Но, знаешь? Если спросить меня, то расписание надо выкинуть к черту. Я не могу выдержать, слушая, как он кричит до момента, пока часы не скажут, что пришло время кормления. Если он достаточно счастлив, когда сосет, чтобы побыть некоторое время спокойным, меня это вполне устраивает. — Она высвободила правую руку из рукава темно-синего шерстяного платья и стянула его вниз, чтобы высвободить грудь. — Вот, давай его мне.

Игер передал ребенка: маленький ротик впился в ее сосок. Джонатан сосал жадно. Игер слышал, как он глотает молоко. В эти дни использовать бутылочки нельзя — нет специальных смесей, нет простых способов содержать вещи в чистоте, как это требуется. Но даже кормление грудью — не слишком сложная вещь, если к нему привыкнуть.

— Я думаю, он будет спать, — сказала Барбара.