— Yehudeh?

Она пристально посмотрела на него. Он понял, что она изучает его внешность. Его вьющиеся каштановые волосы и громадный нос выдавали происхождение явно не от англичан. Через мгновение она с облегчением ответила:

— Да, я еврейка. Да и вы тоже еврей, если не ошибаюсь. Теперь он уловил ее акцент — такой же, какой был у его родителей, хотя далеко не такой сильный. Он кивнул.

— Не отпираюсь, — сказал он, вызвав настороженную улыбку на ее лице.

Он дат ей такие же чаевые, как Бэзил Раундбуш Сильвии, хотя мог дать и меньше. Он поднял кружку в приветствии, а затем спросил:

— А что вы делаете здесь?

— Вы имеете в виду — в Англии? — спросила она, вытирая стойку тряпкой. — Моим родителям повезло — или, если вам больше нравится, у них хватило ума — сбежать из Германии в тридцать седьмом году. Я была вместе с ними, мне было тогда четырнадцать.

Значит, теперь ей 20 или 21: прекрасный возраст, с уважением подумал Гольдфарб. Он пояснил в свою очередь:

— Мои родители приехали из Польши перед Первой мировой войной, так что я родился здесь.

Он подумал, стоило ли говорить ей об этом: немецкие евреи временами задирали носы перед своими польскими кузенами.

Но она сказала:

— Значит, вам повезло больше. Уж через что мы прошли… а ведь мы сбежали еще до того, как началось самое худшее. А в Польше, говорят, было даже хуже.

— Все, что говорят, — правда, — ответил Дэвид, — Вы когда-нибудь слышали передачи Мойше Русецкого? Мы с ним кузены, я разговаривал с ним после того, как он сбежал из Польши. Если бы не ящеры, то в Польше сейчас не осталось бы ни одного еврея. Мне противно чувствовать себя благодарным им за это, но так уж вышло.

— Да, я слышала, — ответила Наоми. — Ужасные вещи. Но там по крайней мере они кончились, а в Германии продолжаются.

— Я знаю, — сказал Гольдфарб и медленно отпил свое горькое. — И нацисты нанесли ящерам столько же ударов, как и любой другой, а может быть, и больше. Мир сошел с ума, он становится колодцем, полным крови.