А красноармеец в кузове, широко расставив ноги, прислонился спиной к кабине и настроен не столь жизнерадостно.

Ему приказано следить за грузом, держа автомат на изготовку. Пять тюков, замотанных в грязные рваные одеяла, прислонены к правому борту.

От жуткой тряски грузовика они раскачиваются из стороны в сторону. Из этих жалких тюков высовываются штанины, заправленные в сапоги.

— Николай, собака, прет, как сумасшедший!

Когда шофер резко тормозит или машина громыхает по многочисленным буграм, «слепленным» из мерзлых, занесенных снегом трупов, или, дребезжа, прыгает на ухабах, пять тюков беспорядочно перекатываются по всему кузову. Тут уж красноармейцу надо глядеть в оба.

Когда тюки, накувыркавшись вдоволь, останутся лежать, словно опрокинутые кегли, он сможет прямо на ходу вышвырнуть их через борт — к их камрадам, а сам втиснуться в кабину, где все же поуютнее. Добряку Дмитрию становится как-то не по себе при виде того, как под одеялами всякий раз что-то шевелится, движется и медленно распрямляется — ведь там, внутри, еще теплится завернутая в одеяло жизнь.

Они ничего не предпринимают, эти пятеро немецких пленных, не издают ни звука и стараются не казать носу. Майор, капитан, обер-вахмистр, унтер-офицер и ефрейтор — они попытались бежать в сторону Дона, чтобы добраться до своих. Но схваченные русскими, эти пятеро, полумертвые от голода и окоченевшие, безучастно покорились своей судьбе. Натянув одеяла на головы, они сидят, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то спрятаться от лютого мороза и ветра.

При очередном рывке грузовика обер-вахмистр выкатывается красноармейцу прямо под ноги. Дмитрий отпускает ругательство. Обер-вахмистр нащупывает борт грузовика, подтягивается и плюхается рядом с майором.

Ему и в голову не приходит слегка приподнять одеяло с лица, чтобы наблюдать за красноармейцем или хоть краешком глаза взглянуть на дорогу и местность вокруг.