Однако Щепкин решил в этот перелет взять именно его, а не кого-либо из молодых бортмехаников: это летающее корыто, которое в среде военлетов гидроотряда получило кличку «Не рыдай!», никто не знал лучше его.
Позади них тесное пространство кабины занимал поставленный для дальнего полета дополнительный бензобак. Опершись о него спиной и задрав ноги на туго набитые кожаные мешки с почтой, расположился взятый в Синопе пассажир — молодой белобрысый человек почти двухметрового роста, с бледным детским лицом, на котором совершенно нелепыми казались короткие щетинистые усики. Это был дипкурьер Ян Кауниц. Кожаный реглан, прихваченный для него летчиками, оказался ему слишком тесным, и он остался в длинном, почти до пят, грязном и рыжем от пыли макинтоше.
Больше всего удивляло Щепкина то, что дипкурьер заснул сразу же после вылета из Синопа в обратный путь, втиснувшись между бензобаком и спинками кресел, и спал уже третий час. Его не могли разбудить ни трескучий грохот мотора над головой, ни пронизывающий ледяной ток воздуха, ни горячая пыль отработанного масла, которым время от времени по неизвестной причине фыркал раскаленный мотор.
К левой руке дипкурьера на тонкой цепочке с браслетам была прикреплена вализа — плоский кожаный портфель, видно, с особо важной почтой. Кауниц был безмятежно спокойным, разгладились хмурые морщинки у рта.
В Синопе Щепкина сначала удивило поведение Кауница. Увидев близ причала на воде гидросамолет, он не выказал никакого волнения, словно это было для него совсем обычное дело — летать через моря.