Конструкция была старомодна и малоудачна. Огромные, как лапти, поплавки в полете сильно парусили и отбирали у движка изрядную долю мощности. На взлете же гидроплан приходилось гонять километра полтора, он словно прилипал поплавками к воде. Управление было слишком жестким. Пилоты будто не ручку, а жернова ворочали, за час-полтора полета комбинезон на спине становился мокрым от пота, от неудобных педалей сводило икры.
Но на безрыбье и рак рыба; в тот год, когда покупали небольшую партию этих «фоккеров», не нашлось за границей, кроме этой, ни одной фирмы, которая пошла бы на контракт с Советской Россией.
Пока гидроплан числился среди новых — куда ни шло, можно было терпеть. Но два года работы есть два года, тем более что передыху машина не знала и гоняли ее беспощадно — самолетов на гидробазе не хватало, на каждую машину приходилось по два-три «безлошадных» пилота, и каждому нужно было летать.
Поэтому, если бы сейчас смолк заглушавший все остальные звуки стрекочущий грохот мотора, дипкурьер мог бы услышать малоприятное потрескивание стрингеров и лонжеронов, которые прикрывала сто раз пролаченная обшивка, скрежет и скрип рулевых тросов на роликах, некое неясное покряхтывание и даже плеск воды, которая с неизбежностью судьбы постоянно проникала через все заглушки в пустое пространство поплавков.
Мотор, который этой зимой посылали на перечистку в харьковские авиамастерские, вылизанный и ухоженный Нилом Семеновичем, пока работал честно. На трубчатых выхлопах дрожало бесцветное истечение раскаленных газов. Но по напряженному лицу бортмеханика, который то и дело вздергивал голову к моторной гондоле, Щепкин понимал — и тому тревожно.