— С моим-то характером? Я бы моментально провалилась в подполье… А может быть, и нет. Не знаю. Это ведь другая жизнь, совсем другая.

— Многие ее хорошо помнят.

— Помнят? А может быть, просто выдумывают? Это их молодость, романтика. Все в голове перепуталось. Мой отчим, например, с каждым годом рассказывает о войне все красивее. Какие они были храбрецы, какие замечательные друзья, какие прекрасные девушки их любили. Не война, а кино какое-то…

— Как же было, по-вашему, на самом деле?

— Я же сказала, что не знаю. Понимаете, не знаю! Думаю только, что ужасного было гораздо больше… Я недавно катастрофу видела. Две машины… У одного человека из брюк торчала большая раздробленная кость. Как на рынке, в мясном павильоне… А на войне такое видели каждый день. Я бы с ума сошла. — И, словно перепугавшись по-настоящему, она резко сменила тон: — То ли дело играть в мушкетерском фильме! Например, госпожу Бонасье. Как она красиво умирает, отравленная злодейкой миледи!…

И девушка показала, как, по ее мнению, должна уходить из жизни очаровательная госпожа Бонасье, — томно склонила голову на плечо и перекинула на щеку золотистые волосы.

Лаврентьев невольно улыбнулся.

— Но как же вы все-таки предполагаете играть свою героиню?

— Как скажет режиссер. Если б вы знали, как я его ненавижу!

— Ну, с вами не соскучишься! За что вы его так строго?

— Сколько вы знаете режиссеров? — ответила она вопросом.

— Лично ни одного.

— Ваше счастье, А по фильмам? Дай бог, десяток, верно?

— Не считал.

— Хорошо, пятнадцать, — уступила она. — А их еще двести. Сколько серости наклепали.

— В том числе и ваш?

— А вы думаете, меня Феллини пригласил? Дудки! Косоворотов. Я его видела один раз в Доме кино. Самодовольный меланхолик.

— Может быть, вы судите пристрастно? — спросил Лаврентьев. Ему не приходилось слышать фамилию Косоворотов. Впрочем, он редко ходил в кино.