— Пристрастно? Да я сама снисходительность! Но когда я представлю, как такой человек будет мне приказывать, диктовать, умничать: «Не вижу!», «Не верю!…»

И она передразнила неизвестного Лаврентьеву режиссера.

— Тяжелое у вас положение, прямо безвыходное, — посочувствовал Лаврентьев.

— Ну что вы! Безвыходных положений не бывает.

«Откуда ей знать, что бывают!»

— Где же выход?

— Всю свою ненависть к режиссеру я изолью на гестаповцев. На их месте я буду видеть его и поражу всех своей искренностью.

— Не упрощаете ли вы свою задачу?

— Почему? В конце концов, гестаповцы тоже были бездарные люди, которые хотели всех заставить делать по-своему. Конечно, всякое сравнение хромает, но для меня это важная мысль.

Однако для него важнее было другое.

— Почему вашу картину решили снимать именно в этом городе?

Он все еще надеялся…

— Да ведь там все это и происходило! Хотя, я уверена, совсем не так, как в сценарии.

Значит, напрасно надеялся. «Повезло, ничего не скажешь, — подумал он о себе, как привык, о холодной иронией. — Тридцать лет собирался и не смог выбрать лучшего времени. Но самолет не поезд. С него не сойдешь, чтобы вернуться с полпути. А, впрочем, какая разница? Эта девушка и не подозревает, как она права. Все будет не так… Во всяком случае, то, что касается меня. Просто еще одна картина, «в основу которой положены…». Но что положено? — Ему стоило труда не попросить полистать сценарий. — Я не должен в это вмешиваться».

Лаврентьев спросил только:

— Кто же написал об этом?

— Местный музейный работник. А вы не читали в «Экране»?

— К сожалению…

— Не жалейте. Ничего особенного.

«А прочитать все-таки стоило…»

— И кто же у вас в центре событий?

— В центре, конечно, герой, наш разведчик.