— Так, батюшка, время покажет. Давно ли граф Лев Николаевич Толстой Севастополь защищал? Или генерал Скобелев на белом коне просто так, от нечего делать скакал? И не вы ли, батюшка, давеча заявили, что у России только два союзника, её армия и флот?

— Правильно мыслить стал, Коля! Почаще бы тебя такие молнии били, глядишь, и на тот свет спокойно уходить можно будет…

Он смахивает ручищей предательскую слезу из уголка глаза, потом, словно спохватывается.

— Если ты от молнии сией так поумнел, то, что с «гессенской мухой» делать будешь?

Молча показываю ему на камин, в котором догорают остатки надушенных писем, Александр Третий выхватывает взглядом недогоревший конверт и опять, только уже совсем добродушно рокочет:

— Поумнел, сын, поумнел…

Поднимается, подходит ко мне, с размаху хлопает по плечу, благо мы одни, и лишних глаз нет:

— Если на манёврах себя покажешь — будет тебе дело! Займёшься, полезным для Державы.

— Чем, батюшка?

— Узнаешь. Сначала службу отслужи…

Его Императорское Величество уходит, донельзя довольный, я остаюсь один в пустом кабинете и долго смотрю на догорающие в камине языки пламени… Что нужно ДЕЛАТЬ, я знаю… Не один месяц на форуме обкатывали программу «если бы…» Другое дело — ДАДУТ ли мне? Впрочем, волков бояться — в лес не ходить!

Глава 4

Чёрт, как же неудобно то, а?! Заправляю левую руку, как обычно. То есть, большой палец за ремень, вот, вроде и незаметно, что я полукалека. Хотя второй рычаг — ого-го! Перекачан до безобразия. Ладно. Надо дела делать. Привыкли они тут всё не спеша, качественно, как говорится — с чувством, с толком, с расстановкой. С одной стороны, это хорошо. А с другой — надо приучать этих ребят к другим темпам жизни. Хотя… Удар молнии повлиял на меня крайне положительно — я начинаю чувствовать руку… неужели мне повезёт, и она восстановится? Фантастика, однако… Выхожу из кабинета. Мамочки мои! Да что это такое — стоит целая толпа аборигенов, в шитых мундирах и смотрят на меня, открыв рот. Невольно с моего языка срывается: