Было ясно: из-за Брухнера он зол и на них и на себя, и еще за то, что между собой они говорят по-немецки, на языке, которого он не признавал. Этот язык — объяснял он им как-то — вызывает у него те же чувства, как все, что имеет отношение к Германии, породившей эсэсовские чудовища с железными головами. «Они не говорят, а лают. Этот их язык и мне вбили в голову… Понятно, с ними нужно на немецком, ничего иного не остается… Но зачем же с другими?! Зачем, например, с испанцами говорить по-немецки?! Вот я потихоньку учу испанский, многие кумекают по-русски и по-польски, кое-кто и сербский выучил… Вы посмотрите на голландцев из стройкоманды… Сколько их знаю, костерят бога, и мать его, и всех святых на самом что ни на есть сербском. Понятное дело, иногда такое завернут… И я тоже, само собой, черт знает что ляпну на чужом языке, но мне это в швабском пекле кажется куда правильнее. Важно, что мы понимаем друг друга… Понимаем, братцы, хватает нам и тех немногих слов… А совсем недавно так я кое-кому чуть было не плюнул в морду… Сцепились серб и поляк и давай один другого поливать по-немецки… Только подумайте: серб и поляк — по-немецки!…»

Мигель смотрел на Зорана, чувствуя себя виноватым за то, что усомнился в нем. Он не собирался говорить об этом, потому что понимал, как страшно обидит друга. И вместе с тем знал: он должен что-то ему сказать, хотя бы то, что, мол, глупо стоять вот так столбом над мертвым Брухнером, когда пора отправляться туда, куда надумали. Он хотел сказать это по-сербски, но, не вспомнив нужных слов, только усмехнулся уголком губ.

Зоран ответил на его улыбку. Сделал он это по-своему, как всегда, когда после вспышек злости приходил в доброе расположение духа. Он поднял брови и улыбнулся, чуть заметно покачивая головой, словно признавая за собой часть вины. Затем решительно сказал:

— Си, омбре… Пора трогаться…

Мигель кивнул и снова усмехнулся, но ровно настолько, чтобы подтвердить, что они его поняли, и вдруг резко повернулся, как бы почувствовав присутствие кого-то постороннего. Зоран проследил за его взглядом и, неприятно удивленный, почти крикнул: