Она сидела на упавшей в реку вербе в лёгком ярком сарафане, опустив ноги в воду, и наслаждалась прохладой. Длинные чёрные косы, украшенные ромашками, по красиво изогнутой спине спускались вниз и падали в воду. Степан застыл на месте, боясь дрожью или вздохом выдать своё присутствие. Он был счастлив, потому что он видел её, наблюдал за нею.

Аннушка что-то тихо пела, а когда к её ногам подплывали голодные мальки и, посасывая, пытались ухватить за пальцы, то не выдерживала и, смеясь, отгоняла малышей.

– Кыш, глупыши, я вам не хлеб…

Слушая девушку, Степан счастливо улыбался, но ему хотелось, чтобы она всё же обернулась и увидела его.

– Аннушка, – тихо сказал он, и этот шёпот растворился в воздухе.

– Аннушка, – шептали волны.

– Аннушка, – наклонясь к воде, шептали листья…

Вдруг девушка оглянулась и рассмеялась:

– Ой, казак, ты у нас днюешь и ночуешь…

– Вот женюсь, будешь и ты у менэ и дневать и ночевать, – в тон ей

ответил Степан и покраснел.

Аннушка тоже смутилась, разрумянилась и тихо сказала:

– А я не пойду…

– Украду, без тебэ мени не жить, – качая кудрявой головой, быстро

ответил Степан. – Жди сватив.

– Нельзя нам, Стёпа, – впервые девушка назвала его по имени, – мамка

кидала на карты: вокруг нас одна чернота, слёзы, разлука, не хочу…

– Да разве ж я допущу, – перебил Аннушку казак, – шоб ты горевала,

моя голубка? Кохать, любыть буду. Не вирь картам: брешут оны…

Закат догорал, когда Степан спешился у дома: он боялся опоздать на ужин. Запыхавшись, вошёл в комнату, где на столе в миске уже дымились вареники, в литровых кружках было налито парное молоко; и аппетитный запах носился по хате.

Ели не спеша. Сначала дрожащей рукой вареник захватывал дед Андрей, за ним тянулся к миске Василий, потом Варвара, затем Пётр и Павел; Степан виновато присел на диван, но есть не мог; он всё решал, когда же лучше сказать родным о женитьбе.