Направляясь туда, где, как им указали, можно купить шерсть, Ильин заметил неподалеку от себя человека, поведение которого показалось ему странным. Тот постоянно шел в одном направлении с ними, бросал на них нетерпеливые взгляды, будто намеревался подойти, но почему-то не решался. Он был чуть выше среднего роста, под просторным поношенным зипуном угадывалась ладная и сильная фигура. В пружинистой, чуть приседающей походке чудилось нечто кошачье, будто человек всегда ходил крадучись. Из-под выцветшей и изрядно помятой кепчонки с коротким козырьком выбивались черные кудри. Колечки почти доставали широких бровей, скрывали уши. Лицо обрамляла только-только начавшая отрастать кучерявая бородка. Ему можно было дать лет тридцать с небольшим.

Когда Ильин с Надей свернули к восседающей на телеге женщине с большим мешком шерсти, незнакомец предстал перед ними. Мешая украинские, русские и польские слова, показывая в улыбке белые литые зубы, он спросил, не купят ли они хорошие серебряные украшения. Разложив на ладони изящные серьги с рубиновыми камешками, колечко и брошь, он без умолку сыпал на своем тарабарском языке, очевидно, надеясь, что так его быстрее поймут. Будто украшения достались ему от покойной мамы, но случилась нужда, он расстается с серебром с сожалением, но все равно нет ему прощения перед памятью о матери. Будучи в раю, она простит ему прегрешение, так как сын отдает украшения не кому-либо, а такой прекрасной жиночке, ожидающей не менее прекрасную малютку.

Надя взяла серьги, приложила их к мочкам ушей. На солнце камешки ярко зардели. Серьги были очень к лицу ей, и Ильин обрадованно подумал, вот и нечаянный подарок Надюше, он, этакий невежа, забыл, когда последний раз дарил ей что-то.