Обещают принять меры, а назавтра новая каверза. Вчера что отчебучили! Втащили на пригорок станковый пулемет и в щепки разнесли советский пограничный столб. С полчаса пулемет бил длинными очередями, заставил лечь наш пограничный наряд, пули рассыпались веером, вспарывали воздух над головами бойцов, рвали, крошили дерево. На холме сгрудились солдаты и ржали табунными жеребцами, дразнили пограничников непристойными жестами.

Докладывая начальнику отряда о происшествии по телефону, Ильин зло рубил:

— Впредь подобного унижения не стерплю, сам шарахну по этим наглецам…

— Ты, Ильин, не того, едрена корень, не шебуршись, — строго осадил его подполковник. — Не пори горячку. Нам пока нельзя.

— Не понимаю, почему им можно, а нам не дозволено. Они плюют в рожу, а мы с улыбкой должны утираться.

— Не пришло время огрызаться.

— Да не огрызаться надо, а двинуть так, чтобы отбить охоту у немца задираться. Как на Хасане…

— Ты что, забыл о приказе? — сердито спросил начальник отряда. — Не поддаваться на провокации! Ни в коем разе. Понял? А если понял, то за нарушение ответишь головой.

Ясное дело, не он решает, как поступать. На приказ сослался, чтобы не травить душу. То — Хасан, а здесь немцы, не чета японским самураям. Без малого всю Европу под себя подмяли. Только почему мы им кланяемся? Этого ему никто толком не объяснил. Есть приказ, и все. Выполняй и точка. Боимся мы их, что ли? Если не боимся, то к чему такой приказ?

— Полмесяца дома не были, — сбивая Ильина с мысли, тянул свое Кудрявцев. Он хмурил брови, сердито покусывал горькую былинку. — Чую, опять на часок завернем, и снова давай бог ноги. Эдак дочка ваша Машенька от папки отвыкнет, чес-слово.

Сказав так, Кудрявцев пожалел о невольно сорвавшемся слове. Он хорошо знал семью капитана: его жену Надежду Михайловну, спокойную, общительную, ожидавшую второго ребенка, и дочку Машеньку, белокурую шалунью, любимицу пограничников. Язык у него, Кудрявцева, помело. Капитан ему много позволяет. Легко ли тому слушать болтовню коновода? Поди-ка, такие речи вроде соли на рану.