Но Ильин неожиданно повеселел. Повернулся к Кудрявцеву, сбил фуражку на затылок, открывая загоревший лоб, растянул губы в улыбке:

— Вот и не угадал ты, Фома неверующий. Пару дней дома проваландаемся, так что сгоняешь еще коней на лужок.

— У моего подкова хлюпает на передней левой, теперь перекую, — обрадованно подхватил Кудрявцев.

— Валяй, — согласился капитан и перевел гнедого на рысь.

Вчера начальник отряда, отругав его за горячность, напоследок сказал, дескать, послал ему на комендатуру новый мотоцикл с коляской. Не все же Ильину верхом гонять, «гвозди дергать», так что теперь комендант на колесах.

— Утро-то какое! — сразу ожил Кудрявцев, придерживая свою лошадь, то и дело сбивавшуюся на галоп, чтобы не отстать от рослого, широко бросающего ноги гнедого.

Ильин не отозвался, придержал коня перед свалившимся на тропу, очевидно от старости, тополем и перехлестнувшим ее. Он расторопно соскочил с седла, бросил повод Кудрявцеву и ухватился за толстый корявый ствол. Шея у капитана налилась краской, под гимнастеркой буграми вздулись мускулы. Кудрявцева будто ветром сдуло с лошади, кинулся помогать. Но Ильин уже поднял толстый ствол на вытянутые руки и откинул с тропы.

«Ну, силища, чес-слово!» — восхищенно подумал Кудрявцев и откровенно залюбовался командиром. А тот будто и не поднимал многопудовую тяжесть, легко, почти не касаясь стремени, взлетел в седло.

— Красота, говоришь? — сказал он, поводя взглядом вокруг.

Утро, действительно, было хорошее. От горизонта только что оторвался оранжевый солнечный диск. Деревья бросили наземь длинные тени, в капельках росы зажглись искры.

Слева от тропы открылось озеро, по берегам нависли над водой плакучие ивы. Над стекленеющей поверхностью истаивали легкие хлопья тумана. В прибрежной осоке, взбив ряску, звучно ударила рыба. Эх, сколько раз, наслушавшись фантастических рассказов старшины-сверхсрочника Горошкина с фланговой заставы о карасях размером в лапоть, собирался он порыбачить здесь, да так и не выкроил времени.