С высоты полета владения, когда-то принадлежавшие ему, выглядели иначе, нежели с седла. Но все равно он их узнавал, и потому кровь в жилах забилась горячо, пошла тугими толчками. Он потянулся рукой к воротнику габардиновой гимнастерки с лейтенантскими кубиками на малиновых петлицах, расстегнул верхнюю пуговицу. Скосил глаза на желтый нарукавный треугольник, брезгливо усмехнулся, передернул литыми плечами. «Спокойно, Лео, — мысленно сказал он себе. — Ты еще погоняешь здесь зайцев и косуль. Сейчас к черту сладенькие, расслабляющие волю воспоминания. Надо думать о деле, ради которого летишь через границу».

Но память не радиоприемник, не повернешь рукоятку, не выключишь. И кричит она громче любого радиоприемника. Ну, и пусть кричит, он и ее подчинит своим целям и замыслам. Не долго ждать их осуществления. Он вернет все, что потерял, и больше того. Он сдерет три шкуры с тех, по чьей вине пострадал, лишившись богатства и привилегий, ниспосланных ему Господом.

Ярость и злоба заклокотали в нем, как только память высветила всю картину унижения.

Конечно, если по-честному, то он изрядно хитрил перед собой, перенося на себя все то, что произошло в позапрошлом году с владельцем здешнего края Казимиром Богайцом. Но он член семьи и прямой наследник, потому не мог отделить себя от отца.

Он помнил, как родитель его с вожделением потирал руки, когда немцы вторглись в Польшу. Он ждал их. Немцы шагали резво, как на параде, и были уже близко от его вотчины, но нежданно-негаданно остановились, сюда нагрянула Красная Армия. Отцу пришлось бежать столь поспешно, что имущество и ценности, собранные в особняке за многие годы, не смог вывезти. Но батюшка глядел далеко вперед и потому свои основные капиталы хранил в берлинском банке. Имение, получше здешнего, и дом, обставленный по последней моде, ожидали их в предместьях Варшавы.