Когда Ильин возвратился из бани, Машенька, принаряженная, с розовыми бантиками в волосах, кинулась навстречу. Он подхватил дочку на руки, подбросил как пушинку. Потом они сидели за столом, ели горячие блины со сметаной. Машенька все допытывалась:

— Папа, ты не уедешь сегодня, правда?

Лицо ее светилось, глаза улыбались.

— Не уеду.

Позавтракав, дочка убежала во двор. Ильин сел на диван рядом с Надей, обнял за теплые плечи.

— Как чувствуешь себя? Не беспокоит? — кивнул он на выступающий под свободным халатиком живот.

— Наверное, мальчишка будет. Иной раз так ворохнется, что сердце заходится, — Надя погладила свежевыбритую, пахнущую одеколоном щеку мужа. — Ты похудел.

Ильин мягко обхватил ладонями ее голову, притянул к себе, заглянул в глаза. Она уже знала, что случилось час назад, почему он стрелял. Ильин видел, как подрагивали ее пушистые ресницы, и где-то в текучей глубине глаз с шоколадными зрачками улавливал тревогу. Понимал, ее беспокоил этот утренний случай, она боялась того, что грозило ему, тревожило и все то, что стояло за его постоянными бдениями на границе.

— Все будет нормально. Там, наверху, тоже разбираются, что к чему, — неопределенно, но мягко успокаивал он жену, хотя и не надеялся, что обойдется его поступок без последствий. — Рожай мне сына.

— К зиме надо бы теплое одеяльце выстегать.

— Сходим на толкучку, купим шерсти и будет парню одеяло.

Он говорил с такой уверенностью, будто знал, что родится обязательно мальчик.

2

Прильнув к маленькому круглому оконцу, Богаец жадным взором шарил по мелькающим под самолетом зеленокудрым рощицам, нивам начинающей золотиться пшеницы, извилистым жилкам полевых дорог. Внешне он был невозмутим, и никому из сидевших рядом с ним в салоне самолета не приходило в голову, какие страсти бушевали в его душе. Он помнил, знал эту землю с детства, все перелески, речки и ручьи были знакомы ему. Нет, не потому что он пахал ее и сеял хлеб, а потому что не так давно владел ею. Бродил по ней с охотничьим ружьем, травил собаками зайцев, верхом гонял лисиц и косуль.