— И вас… много?

— Сам понимаешь, один я не справился бы.

— Я спрашиваю… кто?

— Ну, так сказать трудно, — уклоняется от прямого ответа Граховец. — Очень старается, например, Вибог!

Папрскарж не может скрыть удивления. Перед его мысленным взором возникает иссохшая фигура, кожа да кости, с волосатой грудью и крючковатым носом. Имени его он не может вспомнить, да это и ни к чему, потому что никто не зовет старика иначе как Вибог. Его прозвали так потому, что на любой вопрос он отвечает: «Vi boh

— Даже Вибог?!

— Но все же нас мало, — заканчивает Граховец. — Нам нужны помощники. Люди, которых мы знаем и которым доверяем. Но теперь тяжелей… гораздо тяжелей, чем тогда…

— Да, такое не скроешь и людям рта не заткнешь. Что, если… если вас схватят?

— По головке не погладят.

Они сидят молча. Папрскарж снова отыскивает взглядом листок в струйке, бьющей со дна родника, и углубляется в свои мысли. То, что он пережил, запомнится на всю жизнь. Но не в этом дело. Если бы знать, что все это будет не напрасно…

— Потому-то ты и пришел ко мне, Руда?

— Да, Йозеф.

Папрскарж знает, что значит бродить день и ночь по горам и топям, днем и ночью быть настороже.

— А-а, господа учителя! Что это вы тут делаете?

Папрскарж и Граховец подняли голову и увидели лесничего Циглера.

Отговорились тем, что Граховец вышел на прогулку, а Папрскаржа лесник Зетек послал осмотреть дорогу, по которой свозят лес, — разобрали ли рабочие завал.

Циглер, верзила метра два ростом, теребил мочку уха, и никак нельзя было понять, поверил он их объяснению или нет.

Они поспешно распрощались. Граховец отправился в одну сторону, а лесничий с Папрскаржем пошли к злополучному завалу.

Лесничий архиепископа Циглер, немец по национальности, жил здесь еще со времен владычества австро-венгерской монархии.