Папрскарж в испуге вскочил. Перед ним, опершись о сосну, стоял учитель Рудольф Граховец.

— Это ты, Руда?

Граховец раскрывает объятия, и Папрскарж идет к нему. Медленно, нерешительно.

— Ну, ну, дружище! — говорит Граховец.

Папрскарж высвобождается из объятий.

— Скоро же ты, однако, пришел!

— Ты ждал меня?

— Ты еще спрашиваешь? Я так долго ждал тебя… С самого начала, как только вернулся, ждал тебя…

Граховец ведет друга к роднику, усаживает, сам садится на корточки. — Я не мог. Похоже, что Граховец не принимает упрека всерьез.

— Знаешь, каково мне было, когда я вернулся? При виде цветущей у лесопилки черешни я расплакался.

— Понимаю.

Граховец отламывает веточку и, отрывая по одному листочку, бросает в родник, а когда остается голый прутик, начинает покусывать его.

— Я на самом деле раньше не мог. А что, если за тобой установили слежку? Так ведь бывает: выпустят человека, а потом выслеживают, с кем он встречается.

Папрскарж быстро поднимает голову и, задумавшись на какой-то миг, говорит:

— Вот оно что! Поэтому ты тогда не хотел со мной разговаривать?!

— Не обо мне речь, Йозеф. Это могло повредить делу.

— Дело, дело! — вскипает Папрскарж. — У всех у вас какое-то дело. А что, собственно, за дело?

Руда начинает рассказывать о беглецах-поляках, как их прятали и кормили, прежде чем провели в Словакию, и как позднее организовали в Бечве что-то вроде станции скорой помощи для беженцев.

— Их становится все больше, Йозеф! Люди бегут из рейха, бегут все те, кто прячутся от гестапо. У кого сегодня нет горя?! Хлопот с ними все больше и больше. Сам понимаешь — все хотят есть. А зимой одному надо раздобыть обувь, другому теплую шапку, прежде чем переправить через границу.

Граховец улыбается, но Папрскарж понимает, сколько самоотверженности и мужества за этими словами.