Стоя в казарменном дворе поодаль от других прачек, Аня и Люся выжимали выстиранное белье. Люся была в смятении. У Ани был решительный вид.

— Нет, Аня! — тихо сказала Люся. — Не могу я так. Некрасиво как-то. Он с чистой душой… все, что знал, выложил, а мы его пыльным мешком из-за угла?..

— Припрешь его к стенке, вот и завербуем его.

— Неудобно, не смогу я…

— «Некрасиво», «неудобно»! А на Гитлера ишачить — удобно, красиво? Да ты что — влюбилась в него, что ли?

— С ума я еще пока не сошла! У него фашистский знак на груди! Просто стыдно как-то…

— Стыдно?! Ты эти нежности брось! И помни — не такое сремя, чтобы амуры разводить. Сердце на замок, слышишь, Люська?

— Да слышу. Что я — дура, что ли?

— То-то! Сердце на замок и ключ выброси.

Они долго молчали. Слышался только стук вальков. Пахло прачечной, немецким мылом.

— Смотри, Люська! — торжествующе прошептала Аня, показывая ей пробитую пулями, залитую кровью нижнюю рубашку. — Небось с покойника.

В глазах у Люси заблестели вдруг слезы.

—. Ой, Аня! И когда эта проклятая война кончится?

…Ян Маленький, как он рассказал потом Люсе, весь следующий день думал о ней. Он вспоминал ее улыбку, ее звонкий смех, лукавые, с хитринкой глаза, мальчишечьи озорные манеры. В этот день Ян Маленький впервые увидел, что трава под бомболюком «хейнкеля» по-весеннему зелена и по-весеннему лучится и играет солнце на остекленном носу «хейнкеля», заносчиво торчащем из капонира.

Весь день поляки перекрашивали отремонтированные самолеты, окрашенные светло-серой зимней краской. Ян Маленький красил нижнюю часть самолета небесно-голубым аэролаком с серыми разводами. Это для того, чтобы самолет, когда на него смотрят снизу, сливался с небом. Ян Большой красил верх самолета оливково-зеленым аэролаком с голубыми прожилками, чтобы самолет, увиденный сверху, сливался с зеленью лесов и полей.