Даже Думичев, которому при любых обстоятельствах не терпелось вставить веселое словцо, молчал. Он тоскливо смотрел на ушедший под крыло самолета берег и неприязненно думал о далекой, неизвестной земле, лежащей впереди. Когда-то теперь выберешься оттуда! Отпуска на родину скоро не жди, а Думичев не был дома, в верховьях Волги, со дня призыва, уже несколько лет: то на Востоке заваруха — Думичев начеку, то немцы в Польшу полезли — Думичеву не до отпуска, то война с Финляндией. Но не в его характере долго тосковать. Думичев оглядел своих спутников и заметил, что у соседа-подводника побелели от холода уши.

— Эй, акустик! — Думичев подтолкнул соседа. Богданов не шелохнулся. — Звукоуловители отморозишь.

— Ты откуда знаешь, что я акустик? — потирая уши, спросил Богданов.

— Нюх сапера! Таких ушей тебе не жалко! Сразу ясно — бывший акустик.

— Верно, — подтвердил Богданов охотно. — Теперь бывший. Из госпиталя. Выдали недомерок и сказали: «Нормально! Красивее, чем в шапке». Соприкосновение, говорят, с иностранной державой предстоит…

— Они нас и в ватниках уважают. Мы с ними соприкасались.

— Мы тоже. — Богданов вспомнил что-то свое и нахмурился.

Им приходилось кричать. Гул моторов старого бомбардировщика заглушал разговор.

Расскин сидел напротив Богданова и нет-нет да и посматривал на ленточку его бескозырки; такую же и он носил, когда служил мотористом на подводной лодке, на Тихом океане. «А эти двое уже подружились», — подумал Расскин, прислушиваясь к разговору матроса и солдата.

— Вы не с лодки Коняева? — спросил он матроса.

— Нет, товарищ бригадный комиссар, — ответил Богданов, — я служил на лодке товарища Трипольского.

— Вот как. Значит, действовали зимой в Ботническом заливе?