— Странно, — говорит Полуботок. — Я бы никогда не подумал о тебе…

Вполголоса, лишь одному Полуботку, Злотников говорит:

— Это я в тринадцатый раз на губу загремел. Не люблю я этой цифры — «тринадцать». В прошлый раз насилу из-под суда ушёл, а теперь…

— Так ты что? Уже под следствием?

— Нет. Был бы под следствием, сидел бы в особой камере, а не в этой. Это меня так просто посадили. Думают пока, что со мной делать… У меня ведь в штабе есть кое-какие связи… Ну и я тоже — думаю. А если почувствую, что дело дойдёт до суда, то… — присвистнув, он делает неопределённый и пока ещё непонятный жест куда-то в сторону. — Урал — недалеко.

Полуботок внимательно смотрит на него.

13

Камера номер семь.

Лисицын заливается мелким, судорожным хихиканьем:

— Салажня… хи-хи… все вы — салажня по сравнению со мной! Хи-хи-хи!..

Злотников лениво поворачивает в его сторону свою тяжёлую голову:

— Чего ты там голос подаёшь?

— И ты — тоже! И ты — салага передо мной! Хи-хи!..

Злотников сообщает Полуботку, почти как равному, доверительную информацию:

— Вот же щенок! Знает ведь, что я его бить не буду. — Снова оглядывается на Лисицына, говорит ему, как нашкодившему любимчику:

— Ты, паскуда вонючая! Чего ты там болтаешь? Ну-ка повтори, сука!

— И повторю! Хоть ты и прослужил, сколько и я, а что твои девяносто пять суток? Ну что? Молчал бы уж! Я тут сейчас подсчитал, ну так у меня уже сто пятьдесят суток выходит! И всего-то в десять заходов!

— Как же это ты? — спрашивает Полуботок. — Поделись опытом.