Злотников раздражённо отмахивается:

— Что ТЫ? Ну что такое ТЫ? Заткнись! Тебя здесь никто не спрашивает!

Старший по камере рядовой Кац мигом затыкается.

— Эх, братва! — продолжает Злотников. — Вот то ли дело Я! На сегодняшний день я уже насидел в общей сложности девяносто пять суток на гауптвахте!

— Как девяносто пять?.. — Полуботок просто отказывается верить своим ушам. — Так ведь, сколько я тебя помню… Насколько я тебя знаю… Ты ведь всегда был тише воды, ниже травы…

— А сколько ты меня знаешь-то? Мы с тобой были вместе только в первые два месяца службы, а с тех пор многое изменилось… Я ведь тогда, в начале, думал, как и все: отслужу, мол, и домой поеду, в свою родную деревню, к своей родной бабке…

— Болеет до сих пор?

— Болеет, болеет. Она, как я в армию ушёл, всё время теперь болеет. Одна осталась — ни за водой сходить некому, ни дров наколоть… Меня в армию призвали незаконно! И вот теперь я здесь, а она там — одна на целом свете! И я теперь вижу: ни к какой бабке я уже никогда не поеду.

— Ну и ну! Бабка тебе отца и мать заменила, а ты к ней возвращаться не хочешь?

— Да при чём здесь «хочешь» или «не хочешь»? — Злотников вдруг замолкает — насупленно, злобно. — Дело на меня сейчас шьют. Хотят мне все пятнадцать лет вкатать. Я, конечно, тоже могу кое-что сделать, но в любом случае, хоть так, хоть так бабусю я свою уже никогда не увижу.

В камере при этом наступает тягостное молчание. Видимо, её обитатели уже что-то такое знают или о чём-то догадываются.

— А может быть, ещё и увижу… Вот выкручусь и увижу… Ну а нет, так и нет. Кроме моей родной Смоленской области, есть ведь ещё и другие хорошие места. Урал, например. А там — леса, там — горы… — Переходит на шёпот и говорит так, что слышно одному только Полуботку: — Есть там у меня кое-какие знакомые. Залягу на дно и носа никуда не буду высовывать, а то ведь опять чего-нибудь натворю. Я в последнее время буйным почему-то стал.