Он тает, просачивается сквозь худую раму; вода стекает по исцарапанной надписями стене на пол камеры. И образует лужицу.

Лисицын брякается лицом в эту лужу и лежит так, приходя в себя. Ледяная струйка воды попадает ему за шиворот, на голову…

Косов упрекает Злотникова:

— Ну зачем ты его опять раздразнил? Знаешь же, что ненормальный, и зачем же его дразнить?!

Злотников в ответ только ржёт и ничего больше.

Косов же встаёт и брезгливо пинает упавшего.

— Вставай, ублюдок! Какая только потаскуха тебя на свет родила!.. Таких, как она вешать надо!.. Вставай, шизик вонючий!

Совершенно неожиданно подаёт голос Аркадьев:

— Вот же пакость какая!

А Бурханов скорее восхищён, чем возмущён.

— Половой гангстер! Во даёт, а?

Кац неопределённо улыбается — то ли он «за», то ли он «против». Не понять.

Полуботок молча опускает голову в колени. Сидит, отбывает срок.

24

А на гауптвахте всё идёт своим чередом: двое часовых шёпотом болтают о чём-то в коридоре гауптвахты, старший лейтенант Домброва сидит в своём кабинете под портретом Ленина и спокойно читает газету «Советский спорт»; кто-то томится в одиночной камере, а кто-то — в общей…

25

Камера номер семь.

Всё спокойно, все сидят по-прежнему в своих обычных позах. Лисицын сладко дремлет.

— Так говоришь, бабуся болеет по-прежнему? — спрашивает у Злотникова Полуботок.

Тот отвечает совершенно нормально:

— Болеет.

— Ну а мать-то как? Пишешь ей письма?

— Пишу. И она мне пишет. Да только не все письма от неё доходят до меня.

— Да ты откуда знаешь, что не все?

— Чувствую. А доказать не могу. Перехватывают — те, кому положено.

— Ну я-то думаю, она понимает: что можно тебе писать, а чего нельзя.

— Мало ли что ты думаешь! А она вон пишет всё, что ей в голову взбредёт! У них же там — демократия. Дошло до того, что уже чуть ли не к себе стала звать. Со мной уже и командир полка беседовал, и из КГБ со мной беседовали…